Поздно приходит понимание

Сколько раз я ездил этой дорогой? Наверное, каждое лето своего детства туда и обратно вместе с матерью. Неужели и правда небо было тогда светлее? Или дело в том, что сейчас сентябрь?

Именно эти вопросы я мысленно задавал себе, сидя в душном автобусе. За окном пролетали хилые берёзки, тщедушные ели, изредка попадались и полузаброшенные деревни. Те дома, что в далёкой памяти ярки, живы, в действительности рухнули прогнившими брёвнами на заросшую крапивой землю.

Как же медленно двигается эта железяка! А ведь они ждут. Стол, наверное, уже накрыли. Да и отец с матерью давно там. Но без меня не начнут праздновать, не станут, хоть и праздник не мой. Неужели я и правда так важен?

Для них — да. Как же давно я не был там! Конечно, дедушка с бабушкой приезжали к нам сами, но я уже не гостил в деревне. Большой стал, чёрт возьми, вырос.

Поздно приходит понимание.

Подумать ведь только, деду уже восемьдесят пять. И бабушке через несколько лет столько же стукнет. Тот ли это бодрый старичок, образ которого остался у меня в памяти? Надеюсь, очень надеюсь.

— У поворота остановите! Спасибо.

Автобус со скрипом затормозил. Дверь отворилась, и я вышел на свежий осенний воздух. Под ногой захрустел огненный лист клёна, пространство заполнено моросью, дарованной пасмурным небом.

У дедушкиного дома и правда уже стоит отцова «Нива». Дед даже свою ласточку к дороге выгнал, чтобы отец машину во дворе поставил.

Открываю скрипящую калитку. Дед был отличный сварщик, давным-давно сам сварил себе забор. Раньше весь двор был покрыт птичьим помётом. Сейчас кур с гусями уже не держат — выгода пропала, смысла нет. Да и сил.

Крыльцо осело, покосилось. Краска на доме поблекла, местами треснула и осыпалась. Дверь, к моему удивлению, открыта. Бабушка всегда запиралась, была она одна дома или нет. Ждут, значит. Очень ждут.

Поднимаюсь по неровными крутым ступенькам к обитой чем-то двери. За ней — тишина. Надо открыть, да рука будто застыла. Не хочется рушить мир воспоминаний, не хочется в действительность. Хочется снова в пять лет под палящим июльским солнцем бегать среди цветов в палисаднике, гонять петухов и оттирать об решётку сандалии. Но шаги мои слышали, я должен войти. Обязан. По-человечески обязан.

За дверью — кухня. Все сидят за столом, испытывая то самое чувство, когда очень ждёшь кого-то, знаешь, что он уже почти тут, но стоять перед дверью неудобно и проще сделать вид, будто прихода его почти не ожидаешь.

— Ой, внучек, как вырос-то, как вырос!

Плачущая бабушка сомкнула меня в объятьях, накрашенные розово-рыжеватой помадой губы чмокнули меня трижды в каждую щёку. Хоть она и выглядит чуть моложе своих лет, годы сильно её изменили. Морщины не скрыть, жизнь, полную труда, не спрятать.

— Жених! Красавец! Чай, девки все ведутся? Есть невеста-то? Есть, знамо! Лохмы бы только сбрить твои, а так жених литой!

Всем понятно, что она вспоминает сейчас. Меня, маленького щегла, носящегося по дому, рисующего старыми, заточенными ножом карандашами на жёлтой бумаге, играющего вырезанным дедом мечом. Ребёнка, который вырос и стоит сейчас перед ней, полный сил. Оттого и плачет, от воспоминаний. Но я должен сдержаться, я мужчина, и слёз лить не стоит.

— Здравствуй, дед. С юбилеем тебя, счастья, здоровья, достатка и долгих лет жизни, конечно!

Дедушка, отчего-то часто моргая, чуть ли не шёпотом отвечает: «Спасибо», жмёт руку крепко, как всегда жал. А после отворачивается к окну. Он тоже мужчина, и слезы перед внуком не уронит, какой бы нежданной она не была.

Давно у него давление шалит, и долгих лет я желал ему совсем искренне. Он остаётся мужчиной крепким, который всю жизнь шёл за знаменем вольности и светлого труда.

Целую мать, жму руку отцу. В их волосы тоже закралась жестокая седина, время не щадит никого.

В доме мало что поменялось. Разве что телевизор и каналы в нём. А так, всё то же кресло, диван, «стенка» из шкафов. Красный узорчатый ковёр на стене, негласный символ достатка.

Сели за стол. Дед, заядлый охотник, умудрился недавно изловить к празднику чуть-чуть дичи. С возрастом он стал охотиться всё реже, добывать всё меньше. Я удивился, как он в свои восемьдесят пять вообще смог выйти на охоту?

Остальные гости, оказалось, придут чуть позже. Каждый положил себе немного сельди под шубой, варёной картошки с укропом и маслом, мяса, пережаренного с луком. Старики перекрестились, глядя на висящие в красном углу иконы, все взяли запотевшие стопки. Бабушка проговорила:
— Ну, старый, с праздником! Твоё здоровье.

Обжигающий самогон потёк в желудок. Дедушка сегодня выпьет мало, бабушка чуть побольше. Они никогда не напиваются, им много не надо. Как часто это меня удивляло, когда я вспоминал праздничные застолья в деревенском доме.

— Баушк, а Наташка Андреева придёт?

Наташка эта, на моей памяти у которой во рту остался лишь один-единственный зуб, однажды подарила мне альбом для рисования. Советский, с оранжевым бегемотом, летящим на шарах. Вокруг него летали радостные воробьи, один держал в клюве цветок. Тогда я нарисовал на обложке всем кандалы, а альбом заполнил всякой ересью типа Терминатора и Звёздных войн. Только спустя годы я смог понять, что лучше бы сохранил подарок в первозданном виде.

— Померла Наташка-то, уж два года как. Царствие ей небесное!

— Ой, — опешил я. — Не знал...

— Да почём тебе знать-то, сколько лет у нас не был. Совсем уж забыл бабушку с дедушкой, бесёнок.

— Да дела были…

— Да. У всех дела. Какие только, не разобрать.

К дому подъехали ещё машины, вышли гости. Смутно знакомые лица, имена, все целуют меня, жмут руку. Компания друзей, родившихся в одном времени и живущих в другом. Странная грусть напала на меня при виде этого торжества, но я не подал виду, улыбался и поддерживал поздравления.

Бабушка вытащила из холодильника ещё «едева»: холодец, всевозможные салаты, бутерброды со шпротами, яйцами и помидорами, куриные ножки, компоты и соленья.

Полились тосты, дядя Толя, надев очки, достал открытку и зачитал поздравление. После открытка эта заняла почётное место на холодильнике. Некоторые из гостей взяли с собой маленьких внуков, которые, по природе своей, не понимали толком, что происходит. Прямо как я в своё время. Как раз об этом сейчас и шла бабушкина речь:

— Сидим у Витьки на поминках, а он там тако-о-ой огурец ест! Помнишь, внучек? Любишь ещё огурчики-то? Попробуй, свои, с солькой.

Я покорно беру влажную дольку. Дядя Толя достал из багажника баян, по кухне женскими голосами зазвучали необычайно красивые песни. Песни забытые, известные, наверное, лишь тем, кто сидит за этим столом. А голоса! Будто всю жизнь они посвятили вокалу. И я на все сто уверен, что ни одна из моих знакомых в этом возрасте не сможет так спеть. Да и в нынешнем не сможет.

Включили кассету. «Как упоительны в России вечера». Бабушка танцует со мной, дед с матерью, отец с одной из бабушкиных подруг. Вечный медленный танец, который знают и инстинктивно умеют танцевать даже те, кто впервые про него слышит.

— Балы, красавицы, лакеи, юнкера…

Главное: не плакать. Как бы это ни трогало.

— И вальсы Шуберта, и хруст французской булки…

А как сейчас празднуют дни рождения? Пьянками, беспорядочными соитиями, наркотиками и громкой попсой? Что будет петь за столом нынешняя молодёжь, когда ей стукнет восемьдесят пять? Фейса? Караулову? Будут под укулеле верещать про шутки и маршрутки?

Всё изменилось. Меняются люди, дома, застолья. Всё стареет, стирается. Много ли лет осталось до того момента, как от бабушки и дедушки останется лишь дата на граните? Совсем немного. И все, понимая это, празднуют как в последний раз. Но делают это красиво, по-людски.

Потом пили чай. С душистой мелиссой, освежающей лучше любой мяты. На столе сахар кубиками, в красивой конфетнице лежат сладости. Недорогие, но знакомые каждому за этим столом. Пусть это лишь жалкая пародия на те конфеты, что были в прошлом, с похожими фантиками и названиями, за всю жизнь я не ел конфет вкуснее, чем в этот день.

Почему даже роскошные мажорские празднования, на которых мне случалось бывать, кажутся мне ничем по сравнению с этим простеньким праздником?

Дело в людях, понял я однажды. Жаль, конечно, что слишком поздно.

После чаепития, обменов историями, которые я в детстве пропускал, а сейчас слушал с удовольствием, гости разъехались. Мы с родителями остались на ночь в деревне, бабушка всё пыталась сунуть мне помятую тысячу, от которой приходилось упорно уворачиваться. Надо быть порядочной сволочью, чтобы брать деньги у людей с такой пенсией.

И вот, утром пришла пора уезжать. Перед тем, как сесть в «Ниву», я попрощался с родными. Выдержал ещё поцелуи и слёзы бабушки, молчаливое рукопожатие деда.

— Ты приезжай, не забывай! — твердила бабушка.

— Приеду, баушк, обязательно!

Машина поехала по дороге, оставляя позади двух машущих руками стариков. А в кармане моём нашлась помятая тысяча.

Я люблю вас, старички мои. И я правда приеду. Главное, живите, живите, пока можете жить, и я буду приезжать. Я вас не брошу и не забуду. Не забуду даже когда вас не станет, буду помнить до конца дней своих. Обещаю.

Автор: MrKit

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Загрузка...